Меры воздействия Бориса Годунова

Достигнув царского престола, Борис Годунов как бы проявил некоторое колебание в дальнейших своих мерах по вопросу о крестьянских переходах; однако в общем шел по тому же направлению. В 1601 и 1602 годах он выдал несколько указов, в которых говорится уже не о беглых, а прямо «о крестьянском выходе». Эти указы дозволяют детям боярским и вообще мелким землевла­дельцам перезывать друг от друга крестьян, в двухнедель­ный срок после Юрьева дня осеннего и с платой рубля и двух алтын пожилого за двор, как это было установлено Судебником. Дозволение сие, однако, сопряжено с раз­ными ограничениями: так можно было перезывать к себе не более одного или двух крестьян разом, а в Московс­ком уезде не дозволено перезывать крестьян кому бы то ни было. Крупным владельцам, каковы государевы двор­цовые и черные волости, владыки, монастыри, бояре, окольничие и пр., перезывать друг от друга крестьян прямо запрещено.

В сущности, это был шаг к их юриди­ческому закреплению, хотя еще не самое закрепление, потому что речь идет о праве землевладельцев перезы­вать друг от друга крестьян, а не о праве самих крестьян «отказываться» от владельца. Но так как в действитель­ности крестьянин обыкновенно не имел средств сам рас­считаться со старым хозяином без помощи нового, кото­рый его перезывал к себе, то, в сущности, он терял свое право перехода. Те же указы Бориса Годунова грозят мелким владельцам царской опалой, если они будут на­сильно удерживать у себя крестьян, не давать им закон­ного отказа, т. Е. Не выпускать их к другому владельцу, чинить им «зацепки» и «продади» (лишние начеты), бить их и грабить. Такие угрозы ясно показывают, с какой энергией служилое сословие стремилось к закрепоще­нию за собой крестьянства. Указы большей частью юри­дически подтверждали то, что уже давно выработалось самой жизнью.

До какой степени означенные меры Бориса Годунова соответствовали политическому и экономическому строю тогдашней Руси и, более всего, господствующему поло­жению служилого сословия  это лучше всего доказыва­ют последующие узаконения, относящиеся к Смутной эпохе. Едва Годунов сошел в могилу и в Москве водво­рился Лжедмитрий, как в феврале 1606 года был издан приговор боярской думы о беглых крестьянах в том же смысле, как и приговор 1597 года. Тут вновь установлялся пятилетний срок для сыску беглых крестьян и возвраще­ния их к старым помещикам; исключение составляли только те крестьяне, которые бежали в голодные 1601 и 1602 годы, если по сыску «окольные люди» скажут, что такой-то крестьянин «от помещика или вотчинника сбрел от бедности», не имея чем прокормиться; кто его прокор­мил или кому он в эти годы записался холопом, за тем он и остается. «Не умел (владелец) крестьянина своего кор- мити в те голодные лета, а ныне его не пытай». А в марте следующего 1607 года, когда на Московском престоле сидел Василий Иванович Шуйский, приговор царский и боярской думы назначает уже пятнадцатилетний срок для сыску беглых крестьян и прямо постановляет быть им за теми, за кем они записаны в писцовых книгах 1593 года.

Следовательно, этот запретный указ отправля­ется от того же исходного пункта, как и первый. Указ 1597 года, но отличается большей строгостью: он налагает значительную пеню (10 рублей) на того землевладельца, который принимает к себе беглых крестьян. Наконец, спустя еще три года стремления бояр и вообще служило­го сословия к закрепощению крестьянства ясно вырази­лись в том, что московские бояре, избирая на престол польского королевича Владислава, в числе условий поста­вили ему закрепощение крестьянского выхода или соб­ственно перезыва крестьян без согласия владельца.


Но как бы ни было, это стремление в порядке вещей и как бы означенные указы не соответствовали полити­ческому и хозяйственному строю Руси того времени, крестьянство, само собой разумеется, весьма неохотно подчинялось новым стеснениям своих переходов; эти пе­реходы продолжались в веде побегов; отсюда умножа­лись жалобы и судебные иски землевладельцев; отноше­ния их к крестьянам обострялись; с той и другой стороны участились грабежи и убийства; умножались разбойни­чьи шайки из беглых крестьян и холопей, и вообще меры, направленные к закрепощению, вызывали в про­стом народе немалое волнение. Но сильного и дружного отпора со стороны крестьянства быть не могло по его расселению на огромной территории, отсутствию всякой сплоченности или какой-либо сословной организации. Притом меры закрепощения не были каким-либо резким переходом или переворотом; они являлись только даль­нейшим и постепенным развитием тех начал, которые уже давно действовали в русском государственном быте.

А потому отдельные, местные случаи народного броже­ния и волнения вызывали правительство к повторению и усилению все тех же запретительных мер, направленных к закрепощению земледельческого состояния за земле­владельческим. Не следует думать, что дело шло только о прикреплении крестьян к земле, на которой они жили, а что лично они оставались свободны (как обыкновенно доселе полагали). Все названные выше указы говорят о возврате беглых не к участкам земельным, а к тем вла­дельцам, за которыми они были записаны. Сии же после­дние главным образом притязали на личный труд кресть­янина, стараясь получить дешевую или почти даровую рабочую силу; причем они не затруднялись переводить его с одного участка на другой, населять им свои пусто­ши . У помещиков и вотчинников был уже готовый тип, приравнять к которому закрепощенное крестьянство они и начали стремиться. Тип этот представлял холоп­ство, которое, как мы знаем, существовало на Руси из­древле и имело разные (большей частью указанные) ис­точники.