Дьяк Мисюр Мунехин

 В ближайшую за присоединением эпоху важ­ную роль играл здесь известный дьяк Мисюр Мунехин, восстановитель Псково-Печерской обители, крупный представитель и проводник московского влияния и мос­ковских порядков. Этот дьяк, с соизволения московского государя, вмешивался в самые церковные отношения и ограничивал влияние во Пскове новгородского владыки Макария (потом митрополита). Относительно сего влады­ки любопытно следующее известие Псковской летописи. Около 1524 года Макарий задумал построить мельницу на реке Волхове в Новгороде, пониже Великого моста. За это дело взялся какой-то псковитин Невежа, подручный Снетогорского монастырского мельника. И начал он де­лать запруду, а монастыри новгородские и весь Великий Новгород концами стали возить на судах камень и валить его в запруду; возвели ее уже выше воды. Некоторые с удивлением говорили: «Волхов наш смолоду не молол, неужели под старость учнет молоть?». Но пришла весен­няя вода, и разнесла всю работу.


Вот еще любопытное известие Псковской летописи, относящееся к тому же владыке Макарию. В 1540 году какие-то старцы, «переходцы с иныя земли», принесли образа св. Николы и св. Пятницы, резные и в киотах («на рези в храмцах»). Подобные иконы прежде в Пскове не бывали, и «многие невежливые люди поставили то за болванное поклонение», т. Е. За идолопоклонство, от чего произошла молва и смятение. По просьбе священников и простого народа наместники и дьяки Псковские взяли старцев под стражу и послали иконы в Новгород к архи­епископу Макарию. Но владыка воздал иконам большую честь, пел им соборне молебен, сам проводил их до судна и велел псковичам у тех старцев иконы выменять, а встретить их всем собором.


Вообще псковские летописцы более других отличают­ся хозяйственным направлением: они нередко сообщают известия о ценах на разного рода хлеб, об урожаях и других подобных случаях. Так, под 1565 годом читаем, что во Пскове и по волостям у крестьян в огородах черви поели капусту, не оставили в покое и репу. Та же лето­пись дает еще частные известия о постройке укреплений, о сборе ратников и продовольствия для них, о военных походах и неприятельских нападениях, что само собой вытекало из пограничного положения Пскова и его зна­чения, как важнейшего оплота Московскому государству со стороны северо-западных соседей. Особенно такие известия обилуют в эпоху Ливонских войн Ивана Грозно­го. К сему последнему она относится без злобы, но иног­да с иронией. Например, по поводу той же войны гово­рится, что он «наполни грады чужие русскими людьми, а свои пусты сотвори».

При сем свирепства его объясняют­ся наветами немецкого врача Елисея Бомелия, который посредством волхвования овладел сердцем царя, отводил его от веры и наводил на убийство русских бояр и князей для спасения немцев. А «русские люди  замечает лето­писец прелестни и падки на волхвование». Но Елисей сам погиб злой смертью, «да не до конца будет Русское царство разорено и вера христианская». Тут, как и в некоторых других случаях, уже слышится у псковского летописца чувство, обращенное не к одной только Псков­ской земле, а к общему отечеству, к объединенной земле Русской. И вообще чем далее, чем ближе к Смутному времени, тем летопись Псковская более и более втягива­ется в общерусские интересы и сообщает известия о событиях центральных или собственно московских.